Юлия Баталина

редактор отдела культуры ИД «Компаньон»

---

Писатель родом из Перми Анатолий Королёв будет похоронен в Москве 2 января

Литераторы и читатели прощаются с другом и коллегой

Сегодня, 12:50

Поделиться

Твитнуть

Писатель — выходец из Перми Анатолий Королёв, о смерти которого стало известно 30 декабря, будет похоронен в Москве 2 января. В 10:30 состоится отпевание в храме Вознесения Господня (Большая Никитская, 18/2). В 11:30 — отъезд на Хованское кладбище, аллея 128.

В социальных сетях — множество горьких слов, воспоминаний, написанных друзьями, коллегами, читателями.

Анна Бердичевская, писатель:

— Последний раз говорила с Анатолием 17 февраля... Болел. Но был полон надежд. В Перми мы были соседями. Дружбе больше чем полвека... Светлая память...

Владимир Абашев, культуролог, профессор ПГНИУ:

— 11 декабря он писал: «Я в норме и творческой форме. Пишу новый маленький роман в духе Кларка «Встреча с Рамой». Внешне триллер, но это внешне. А также продолжаю свой трактат «Имя и место»...

Анна Сидякина, литературовед, профессор ПГНИУ:

— Блистательнейший, артистичный, в любой момент фонтанирующий образами и идеями самой высшей пробы. Так мне всегда казалось. Сейчас кажется, что полматерика под ногами обвалилось. Разом, глыбой, рухнуло.

Леонид Юзефович, писатель:

— Вчера умер последний близкий друг моей молодости, мой однокурсник по Пермскому университету, профессор Литературного института, замечательный писатель Анатолий Королев.

Сын матери-одиночки, выросший в старом районе Перми, в построенном немецкими военнопленными бараке с дровяным отоплением (каждую осень наша литературная компания помогала ему колоть дрова на зиму), талантливый рисовальщик, в начале 1980-х он переехал в Москву, стал одним из столпов российского постмодернизма и до конца жизни остался рыцарски верен этому давно пережившему свой расцвет направлению.

Его первую повесть «Дракон», которую Королев еще в начале 1970-х из Перми послал в «Новый мир», похвалил во внутриредакционной рецензии не кто-нибудь, а легендарный Юрий Домбровский, — и то лучшее, что увидел он в этой юношеской повести, осталось у Королева и в зрелых вещах. Его повести и романы «Голова Гоголя», «Гений места», «Эрон», «Охота на ясновидца», «Хохот», «Человек-язык», «Stоp, коса!», «Быть Босхом», «Дом близнецов» — книги эрудита и просто очень умного человека, при этом все они отливают таким узнаваемым, но в то же время фантасмагорическим блеском и написаны с такой странной, иногда болезненной оригинальностью, что за те сорок лет, в течение которых Королев присутствовал в нашей словесности, никаких продолжателей его линии в литературе у него не появилось и, скорее всего, не появится, как не было их у его любимого Гоголя. Имитировать его стиль можно, продолжить строительство и обустройство созданного им мира — нет. Воздухом этой прекрасной, но экзотичной и малопригодной для обыденной жизни планеты способен был дышать он один.

Ему не везло с издателями и премиями, он ни перед кем не заискивал и не добивался признания у тех, кто был чужд ему по духу или по эстетическим принципам. Всю вторую половину жизни он был одинок, как бывают одиноки люди, твердо идущие своим путем, хотя еще в самом его начале поняли, что на этой дороге у них не будет попутчиков, и на конечной станции никто их не ждет.

Пермский историк и археолог Григорий Головчанский сегодня написал о нем: «Мне кажется, Анатолий Королев сказал больше, чем мы услышали».

Это очень точно сказано.

По-настоящему Королев не прочитан, но утешает одно соображение: его книги давно привлекли внимание филологов, его творчество стало темой нескольких диссертаций, и, может быть, как это уже бывало в истории литературы, филология станет посредником между недооцененным современниками сложным писателем и его будущими читателями.

На этой фотографии начала 1980-х — наша дружеская компания: самый правый — Королев, левее — я, между нами выглядывает поэт и драматург Владимир Виниченко, дальше — журналист и поэт Василий Бубнов. Королев отвесно выдвинул вперед ладони в отстраняющем жесте: дескать, мы четверо — сами по себе, а вы все, большой мир, — отдельно. Теперь этот надменно-наивный жест кажется мне символом его удивительной, яркой и при этом герметичной прозы.