«Подключиться к небесной розетке»

Вы часто бываете в Перми: выступаете с концертами, приезжаете на Дягилевский фестиваль, осенью 2023 года привезли в частную филармонию «Триумф» свой музыкальный спектакль «Из жизни планет». Как изменился нерв города за это время?

— Моя история с Пермью очень долгая. Она началась в 1994 году, когда мы впервые сыграли на фестивале радио «Максимум» во дворце спорта «Молот», а потом гуляли по ночному городу с друзьями-меломанами. С того момента я стал бывать в Перми, видел, как менялся город под влиянием культуры, как менялись глаза у людей. Помню фестиваль «Белые ночи» на эспланаде: парусиновые шатры, воздушных гимнастов на здании заксобрания, выступления уличных артистов, семь тысяч зрителей и разлитое между ними абсолютное счастье. А потом на закате у стен Музея современного искусства, который тогда находился в здании Речного вокзала, на фоне «Счастья не за горами» 200 пар под бумбокс танцевали сальсу. Это были самые красивые девушки Перми. В тот момент я понял, что жизнь города изменилась и семечки с корточками вышли из игры.

Дальше эстафету перехватил Дягилевский фестиваль, куда я приезжаю уже лет 10—12. И каждый раз, бывая здесь, я вижу, как Пермь всё больше становится европейским городом, особенно летом, в дни фестиваля, когда можно гулять от площадки к площадке, встречаться с единомышленниками в кафе и в фестивальном клубе. Дягилевский фестиваль — феномен, он очень многое дал городу, и, мне кажется, в России второго такого нет и не будет.

Для меня Пермь — это прежде всего люди, которые придумывают невероятные, фантастические проекты в разных областях. Иногда я задумываюсь: почему они появляются именно здесь? Что сделало современную Пермь таким городом? Что настроило его обитателей на эту особенную волну, связанную с творчеством во всех областях деятельности, начиная от индустриальной, компьютерной, айтишной истории, заканчивая музыкальной. В Перми особая энергия, и она очень отличается от энергии города, в котором я живу, от Москвы. Скажу вам откровенно, здесь эти вибрации мне нравятся больше.

«Оркестр громкоговорителей» вы привозите на Дягилевский фестиваль в третий раз. О чём вы рассказываете зрителям сегодня? Как объясняете через музыку Шнитке те перемены, которые с нами сейчас происходят?

— «Оркестр громкоговорителей», который исполняет киномузыку советских композиторов, — это часть большого проекта «Три степени свободы. Музыка > Кино > СССР», который посвящён феномену советской киномузыки. Это мировой феномен. За редким исключением, нигде в мире композиторы высшей академической лиги не работали в кино. У нас же это было сплошь и рядом. Музыку к кинолентам писали Шостакович, Прокофьев, Шнитке, Губайдулина, Вайнберг, Каретников и другие известные композиторы. Чаще всего причины их работы в кино были достаточно печальны и даже трагичны: одних запрещали, другим не удавалось воплощать свои замыслы на академической сцене. Кино становилось их творческой лабораторией. В работе над фильмами они обретали свою композиторскую стезю.

В какой-то момент я понял, что есть вероятность, что их музыка будет постепенно исчезать в архивах вместе с фильмами, в которых она когда-то звучала. Но, отделив её от кадра и соединив с вечностью, мы обогатим наш культурный слой. И это вторая составляющая часть моего проекта.

Их пример можно рассматривать как важный кейс про то, как творить при любых обстоятельствах. Несвобода и ограничения переплавлялись композиторами в большую творческую свободу, и они всё равно воплощали свои замыслы. Мой проект — это ещё исследование о том, как Шостакович, Шнитке, Губайдулина — весь наш музыкальный иконостас XX века — проходили через цензурные ограничения, запреты и чёрные списки.

Проект мультиплатформенный, он включает интернет-портал, который прирастает с каждым героем новым томом, и книги, где сами герои рассказывают про этапы своей эволюции. Например, можно совершенно не знать и не понимать музыку Шнитке, но книга о нём важна для каждого из нас, поскольку отвечает на вопросы, которые человек задаёт себе при жизни, чем бы он ни занимался. Третья часть моего проекта — компиляция саундтреков композиторов, которые были найдены в архивах, в частных коллекциях. У Шнитке было 90% неизданной музыки, у Каравайчука — 95%, у Кнайфеля — 100%. Для сценического воплощения их музыки мы используем акусмониум — оркестр громкоговорителей, придуманный в 1974 году Франсуа Бейлем для живого исполнения электронной музыки.

Для каждого композитора написано своё либретто. Мы ничего не придумываем, но делаем так, что за час, который человек проводит на концерте оркестра громкоговорителей, он может прочувствовать всё про Шнитке, пусть и не зная ничего о нём предварительно, но через звук — самую прямую и надёжную коммуникацию — он всё почувствует и поймёт.

Как с возрастом и опытом меняется понятие свободы?

— Как говорил тот же Шнитке: «Абсолютной свободы не существует». Но свобода для творческого человека — это возможность быть прозрачным, для того чтобы впустить в себя небесный, божий замысел. Музыка существует сама по себе, и люди, которые называют себя композиторами, просто включаются в небесную розетку и, будучи прозрачными, абсолютно и точно передают музыку в слышимый формат либо через партитуры, либо другим путём.

С возрастом понятие свободы не столько меняется, сколько уточняется, вспоминается. Я всё чаще задаю себе вопрос: «Чему в этой жизни я научился, что вспомнил?» Мы должны вспомнить о божьей искре, которая в нас. Есть ещё определение свободы по Бердяеву (иррациональная, разумная, творческая. — Ред.), и это тоже ответ на вопрос, какую эволюцию она совершает со временем.

В одном интервью вы говорили, что музыка была чуть ли не самым свободным из всех искусств, которые были в советское время.

— Я бы уточнил, что именно киномузыка была едва ли не самым свободным из всех искусств в Советском Союзе. В отличие от любого другого вида искусства, в киномузыке можно было не следовать канонам соцреализма. В музыкальном главке следили за работой композиторов, выпускали драконовские постановления. Так было и в конце 1930-х годов, когда гонениям подверглись оперы Шостаковича, и в конце 1970-х, когда заклеймили «Хренниковскую семёрку» — семь советских композиторов-авангардистов. Если художник сбегал из главка, то его больше не исполняли, ему не заказывали музыкальные произведения, а ведь нужно было как-то жить. Тогда он шёл в смежное ведомство — в кино. Там его встречали с распростёртыми объятиями. «Из всех искусств для нас важнейшим является кино», — эта фраза Ленина позволяла режиссёрам приглашать к работе над фильмами настоящих мастеров. К тому же цензура всегда была словоцентрична и каждое слово в фильме просеивалось в поисках «фиг в кармане» и скрытых смыслов, а на музыку внимания не обращали. Композитор оставался свободным в своих проявлениях и мог сделать так, что музыка давала фильму новое содержание, подтекст, которого нет в кадре.

Музыка остаётся самым свободным из искусств и сегодня?

— Любое искусство стремится стать музыкой. Про музыку говорят, что она — тень Бога. Бога нельзя никак представить, и любое человеческое определение заведомо не точно. Но через музыку мы можем к нему приблизиться, стать миром, раствориться в нём, а мир — стать нами. По­этому музыка — самый сильный способ фазирования с миром.

Древнему человеку было достаточно посмотреть на облако, летящую птицу или закат, чтобы привести себя в соответствие с миром. Но современный человек не смотрит на облако, на летящую птицу, на закат. Ему нужны усилители и замедлители, сегодня их роль выполняет искусство. Посмотрел хороший фильм — неделю голубя видишь, прочитал хорошую книгу — месяц закаты держат, ты с миром сфазирован. Послушал музыку… Но не любая музыка сонастраивает человека с миром, для этого нужна музыка живая. Это не про жанры и не про стили, а про то, насколько точно она впущена в мир композитором, музыкантом. Самый живой классический оркестр может играть абсолютно мёртвую музыку, и самая электронная электроника может быть живее всех живых.

Живая музыка существует без человека. Космос звучит. Древние называли это cosmic music, «космической музыкой». Если человек настраивался на эти вибрации, они начинают звучать у него внутри. Поэтому часто мы слышим музыку не ушами: она играет внутри нас. У одних «доигрывает» слышимая музыка, а у других «поселяется» то, что не было проявлено, они словно бы подключаются к небесной розетке и становятся проводниками. Под этим подпишется любой человек, который выпустил теорему, сделал научное открытие через неотступное думание или впустил музыку, которая стала песней или большой симфонией, неважно. По этому осколочку, поточно впущенному в наш звучащий и грубый мир, человек может восстановить своё взаимоотношение с миром, фазироваться с ним. А неживая музыка абсолютно бесполезна и даже вредна, потому что «отжирает» место у музыки живой.

Если бы у нашего времени была своя музыка, то как бы вы её описали?

— Как в своё время Шостакович очень чутко транслировал этапы своего времени, так и сегодня обязательно найдутся сверхпроводники, люди, которые будут точно артикулировать все наши чувства, переживания, накопленные вибрации нашего общества. Может быть, такая музыка уже появилась, просто мы о ней ничего не знаем, и в какой форме она будет существовать, к какому стилю будет принадлежать, мне сейчас неведомо. Как говорил Швейк (главный герой романа Ярослава Гашека «Похождения бравого солдата Швейка». — Ред.): «Никогда так не было, чтобы никак не было».

Мы сейчас живём в эпоху перегрузки смыслов, кажется, что на нас обрушиваются огромные потоки информации, или же, наоборот, их дефицита?

— С информационными потоками нужно уметь обращаться. Мы же не начинаем пить хорошее вино прямо с утра! Нам нужно сперва прожить весь день, сделать дела и уже после можно позволить себе бокал вина. Наша интеграция в информационное поле — это примерно то же самое. Если мы попадём в него с самого утра, то будем вариться в нём весь день и чувствовать себя абсолютно дисфункционально. Нужно беречь себя от этого. Мой личный совет: как можно меньше включений в информационный поток, потому что всё самое важное мы и так узнаём от друзей и близких. Не нужно быть питательной средой для информационного шума.

Что ещё сегодня помогает человеку не потерять себя?

— Это его дело, миссия. Сначала она простая, но постепенно в наших воплощениях, от одной жизни к другой, она меняется, усложняется, как программа в школе. Это похоже на игру Nintendo: ты идёшь всё дальше и дальше. Поэтому так важно понять, в чём именно твоя миссия, и транслировать её на ту область, в которой ты можешь себя проявить в зависимости от своего букета способностей. Делать своё дело, оставаться прозрачными к свету, который чувствуешь, и доносить этот свет через свои дела до других людей, в чём-то им помогая, а в чём-то подпитываясь светом, который проводят они.

Есть ли темы, к которым вы перио­дически возвращаетесь снова и снова, и почему?

— Если говорить о моих исследованиях, то это феномен советской киномузыки. Мне важно, чтобы эта музыка существовала вне кинематографического контекста и стала частью культурного кода. Начиная с некоторых пор, я берусь только за то, что кроме меня никто не сделает — никому, кроме меня, до этого нет дела. Проект «Три степени свободы. Музыка > Кино >

СССР» я определил для себя как пожизненный, потому что в нём много героев и на работу с каждым тратится несколько лет.

Что касается иных моих проявлений, то мои взаимоотношения с музыкой давным-давно определены и ясны: это музыкальные погружения, интуитивные сессии, откуда приходят наши песни и наши композиции, а потом превращаются в спектакли, концерты и иные проекты. Важно продолжать делать эти сессии как можно регулярнее. Вы не поймаете рыбу, если каждое утро не будете выходить с удочкой или с сетью к реке или к морю. Как отвечал Евгений Дога на вопрос о том, как он сочиняет музыку: «Каждое утро я кладу пальцы на клавиши. Может быть, они мне когда-нибудь что-нибудь сыграют».

Класть регулярно пальцы на клавиши — казалось бы, только и всего! Но создавать условия для того, чтобы музыканты смогли собираться регулярно и отключать свои сознания и намерения, доверяясь интуиции, крайне важно. Интуитивная музыка не терпит сознательного намерения. В какой форме это будет: новый альбом «Мегаполиса», очередной этап моего проекта Zerolines или что-либо ещё, мне неведомо. Другая важная для меня тема — это слово. У меня уже есть два романа и в планах написать осенью текст третьего романа. Несмотря на то, что я здесь на музыкальном фестивале, у меня уже давным-давно включён режим писателя.

Один из слоганов Дягилевского фестиваля — «Удиви меня». Когда вы в последний раз чувствовали искреннее, настоящее удивление?

— Это было вчера, на «Хоровом променаде» в новом здании Пермской художественной галереи. Удивление — самое ничтожное слово, которое можно применить к описанию пережитого опыта. Когда в золотой час на закате лучи просачиваются через прозрачные стены галереи, а мы смотрим на лики святых, наблюдаем жизнь в мазках на картинах голландских художников и звучит хор. После того как я вышел из залов, моей первой реакцией было: «Радость-то какая!»