Лючия в Зазеркалье

Режиссёр Константинос Контокристос в постановке оперы Доницетти «Лючия ди Ламмермур» призывает следовать за мечтой, но остерегаться призраков

Плюсануть
Поделиться

Премьера «Лючии ди Ламмермур» в Пермском театре оперы и балета прошла без участия художественного руководителя: постановку одного из ключевых произведений белькантового репертуара Теодор Курентзис доверил надёжным и дружественным рукам соотечественников — дирижёра Эктораса Тартаниса и режиссёра Константиноса Контокристоса. Контокристос, опытный режиссёр драматического театра, мечтал поставить «Лючию» как настоящую драму, о чём он и сказал в интервью «Новому компаньону» за две недели до премьеры. Получились не совсем; можно сказать, что своей работой Контокристос подтверждает горькую истину, которую провозглашает в спектакле: следуя за мечтой, опасайся призраков.

Лючия ди Ламмермур
Фото: Антон Завьялов

Главная режиссёрская придумка, которая «сделала» спектакль — это огромное, почти во всю сцену зеркало. Оно «волшебное»: в начале действия Лючия, глядя в него, видит не отражение, а своего двойника — сдержанная оперная примадонна вся в чёрном (образ Марии Каллас, но это ещё надо догадаться) видит юную невесту, которая, как отражение, повторяет все её жесты. Зеркало живёт своей жизнью: подёргивается рябью, затуманивается, а в финале, подчёркивая его трагизм, покрывается трещинами. Оно меняет положение в пространстве: приподнимается, наклоняется, начиная показывать зрителям сцену сверху; превращается то в огромный глаз с круглым туманным зрачком, то в подобие гравюры Морица Эшера с уходящим в бесконечную перспективу геометрическим рисунком.

Лючия ди Ламмермур
Фото: Антон Завьялов

Это зеркало — широкий и эффектный сценографический жест; но больше на сцене нет ничегошеньки, и вся она «одета» в чёрное (художники-постановщики — Анастасия Бугаева и Тимофей Рябушинский). Этот минимализм и монохромность прямо-таки навязывают ощущение концертного исполнения — то есть того, от чего режиссёр спектакля решительно открещивается. Впрочем, сама структура оперы противится постановке а-ля драматический театр: «Лючия» вся состоит из длинных вокальных монологов, поэтому петь, стоя лицом к залу, певцам так или иначе приходится.

Так и получается, что, пытаясь претворить свою мечту о драматической постановке оперы, Константинос Контокристос наткнулся на «призраков» традиционного оперного театра и пал их жертвой.

Лючия ди Ламмермур
Фото: Антон Завьялов

Впрочем, есть ещё одна режиссёрско-сценографическая особенность: для спектакля сделали специальный новый занавес. Насыщенный цвет «бургундия», широкие округлые складки — просто театр-театр, только не с большой, а с маленькой буквы. Пермская «Лючия ди Ламмермур» сделана по принципу «театр в театре»: есть пространство сюжета, трагической любовной истории, а есть пространство оперного пения, сценической условности, и занавес — элемент второго пространства. Важнейшая роль у этой детали сценографии — в прологе и в финале, точнее, в финалах, поскольку их два.

Лючия ди Ламмермур

Когда Лючия, жертва коварства и безумия, погибает, занавес опускается и певица — исполнительница заглавной роли выходит на авансцену раскланяться. Финал, финита ля трагедиа... Однако опера-то ещё не закончилась! Есть ещё сцена гибели Эдгарда, и уже после того, как трагедия снова свершилась (хотя в условной постановке Контокристоса нет ни кинжалов, ни надгробий, и понять, что «все умерли», можно лишь по либретто в буклете), происходит второй финал: Лючия и Эдгард счастливо воссоединяются, видимо, в загробном мире и, взявшись за руки, радостно бегут к гигантскому порталу — зеркалу, практически растворяясь в нём.

Понятно, что в контексте, где отсутствуют все детали привычного антуража — старинные шотландские замки, кладбищенские надгробья, аристократические интерьеры — ответственность певцов огромна, особенно — исполнительницы заглавной партии. Именно на ней держится вся сюжетная линия, весь драматизм и трагизм этой истории. С этим Перми повезло! Здесь есть Надежда Павлова, и этим всё сказано.

Огромную по объёму, эталонную по белькантовой красоте, напряжённейшую по накалу страсти партию Лючии она провела в свойственной ей тонкой, элегантной стилистике — без пережимов, надрывов и заламывания рук. Павлова знает, что её инструмент — голос, её сила — владение этим инструментом. Ей не нужны картинные страсти, которые по недоразумению именуются «оперными»: вся страсть, вся чувственность, вся психологическая палитра — в голосе. Это вовсе не значит, что внешне она бесчувственна. Скорее, сдержанна, и это, между прочим, гораздо больше похоже на реальность и правду жизни, чем картинное безумие и метания по сцене.

Лючия ди Ламмермур
Фото: Антон Завьялов

Пение Надежды Павловой идеально срежиссировано. Здесь можно говорить именно о режиссуре, точнее, о саморежиссуре: дело даже не в том, что певица мастерски выпевает все верхи и колоратуры, это-то само собой разумеется; дело в том, то каждый её монолог — небольшой сюжетный мини-спектакль, приключения голоса. При этом певица никогда не пользуется запрещёнными приёмами, рассчитанными на невзыскательную публику: не кричит, не форсирует голос, не берёт зал объёмом пения. Напротив, самое сильное и острое впечатление производят её piano — даже в сцене безумия, заставившей зрителей замереть.

Лючия ди Ламмермур
Фото: Антон Завьялов

К сожалению, прочие певцы состава, выступавшего на премьере 9 марта, не соответствовал Павловой по качеству пения. Конечно, баритон Константин Сучков (Генри Аштон) и бас Гарри Агаджанян (Раймонд) плохо спеть не могут, однако уже в первой стретте, короткой, но очень важной, поскольку она задаёт для зрителя стиль всей оперы, Сучков поскромничал в колоратурах. Впрочем, в дальнейшем певец себя реабилитировал — его пение было сочным и богатым. Вот кто на премьере огорчил — так это тенор Борис Рудак (Эдгард), который был чересчур криклив. Публика любит этого исполнителя и готова закрывать глаза на его недостатки, так что свои овации Рудак получил сполна.

Говорить о красивом ансамбле, увы, не приходится. Ансамблевые сцены удались меньше, чем сольные — в вокальном смысле. В целом пермская «Лючия ди Ламмермур» — это бенефис двух героев: Надежды Павловой и зеркала. Впрочем, зрители, которым посчастливилось увидеть и услышать вторую исполнительницу заглавной партии — Сару Бланш (Испания), единодушно восхищаются ею. Сара спела и сыграла, по меньшей мере, не хуже, чем пермская лауреатка «Золотой маски».

Большим и приятным сюрпризом для меломанов стал хор. Первые же его звуки заставили зрителей пристально вглядываться в лица: «Это что, MusicAeterna?» Нет, на сцене был так называемый «хор театра», однако пел он непривычно хорошо. Достойная победа главного хормейстера Виталия Полонского.

Лючия ди Ламмермур
Фото: Антон Завьялов

Что же касается оркестра под управлением музыкального руководителя постановки Эктораса Тартаниса, то тут уши не обманули зрителей: это был более чем наполовину оркестр MusicAeterna, хоть и обозначенный в программке как «оркестр театра». Стало понятно, что объединение двух оркестров, пусть и не афишируется, но на деле осуществляется. Понятно, что музыкальная часть спектакля от этого выиграла. Особенно впечатлили красивые соло: виолончели, арфы и флейты. Флейтистка Лаура Поу даже вышла на сцену как ещё одно alter ego теряющей рассудок Лючии, ещё один её призрак.


Плюсануть
Поделиться