Сергей Гордеев:
Я бы хотел остаться другом Пермского края

— Сергей Эдуардович, объясняя причины своего ухода с поста сенатора, вы сказали, что вы, по сути, не политик. Тогда чем было вызвано в своё время решение стать сенатором от Пермского края?

— Мне понравился Пермский край и, в частности, его руководитель. Олег Чиркунов не похож на большинство губернаторов, он идеалист и вызывает этим симпатию. Очень хотелось бы, чтобы многое из того, что было задумано, получилось.

Я понимаю, что в России для решения многих проблем нужен «мандат», поэтому и стал сенатором. Но я не держусь за эту позицию. Да, мне нравится Пермский край, мне интересно сотрудничать, у меня нет проблем с его руководством… Но ведь возможно взаимодействие и без «корочек»! Если, конечно, Пермский край захочет и дальше со мной сотрудничать.

— За три года вашего сенаторства вы стали инициатором нескольких больших проектов. Это, в первую очередь, новый Генеральный план Перми, к участию в разработке которого с вашей подачи было привлечено голландское архитектурное бюро КСАР во главе с Кейсом Кристиансом. Вы довольны результатом?

— Не могу сказать, что этот проект идеален. Со многими решениями в нём я не согласен, но у этого генплана Перми есть автор, с которым можно разговаривать, дискутировать, указывать на ошибки — словом, общаться. А, например, у московского генплана автора нет. Спорить не с кем!

У генплана Перми не идеальна транспортная схема. Я много занимался вопросами урбанистики и понимаю, насколько трудно создать более или менее эффективную транспортную схему города.

В так называемых городах-«чемпионах», где проблемы транспорта практически решены, специалисты занимаются этим каждый день уже лет 30 в условиях реальной ситуации, реальных проблем и сложностей, поэтому они в этом разбираются лучше, чем любые привлечённые консультанты-транспортники, даже те, которые были выбраны нами для разработки мастер-плана. В идеале, конечно, нужно было договариваться с каким-либо городом-«чемпионом» о помощи в разработке транспортного раздела мастер-плана Перми. Хотя в целом реализованный в нём подход к развитию территории абсолютно верен.

Кейс Кристианс — один из лучших урбанистов мира, а урбанистика — наука сложная, в ней практически нет констант. Нет, например, норматива «количество дорог на человека», потому что существуют города более или менее дисперсные и города более или менее компактные с разным типом связности и с разным типом проницаемости, с разной «маятниковой миграцией» и так далее. Поэтому, когда сейчас столичные, например, чиновники рассуждают о том, что «дорог в Москве мало, а в других городах их больше», то это просто неграмотное высказывание. Всегда нужно понимать, с каким типом города и с какой конкретной, крайне сложной ситуацией мы сравниваем.

Главный принцип, из которого должен исходить план развития территории, — это «город для жителей», причём для большинства, а не только для автомобилистов, которые на самом деле составляют меньшинство.

Если взять историю градостроительства в России после Октябрьской революции 1917 года, то можно выделить три этапа. Первый — «город в интересах промышленности». Он занял всю советскую историю, когда города переделывались и строились в интересах промышленности. После перестройки начался второй этап — «город в интересах бизнеса». Развитие городов осуществлялось в интересах бизнесменов и девелоперов. В частности, во главу угла была поставлена прибыль.

Третий этап начинается сейчас, и Москва, к сожалению, является застрельщиком в этом вопросе. Это «город для автомобилистов», когда главное — построить как можно больше дорог, а пешеходные переходы и светофоры убираются по максимуму. Делается всё, чтобы убрать автомобильные пробки. На мой взгляд, это тупиковый подход по множеству причин, которые требуют отдельного обсуждения. Но главное — такая политика не уменьшит пробки, а увеличит их, потому что количество машин будет расти, в том числе и благодаря построенным новым дорогам.

Я не знаю, как долго продлится в России этот третий этап, но пока единственный город в России, у которого есть шанс миновать его и сразу перейти к единственно правильной, на мой взгляд, концепции градостроительства — это город не для промышленности, не для бизнеса и не для автомобилистов, а город для большинства жителей. Приоритетами должны стать развитие удобного, желательно «умного» общественного транспорта, экология, появление новых парков, садов, скверов, повышение качества архитектуры, создание инфраструктуры культурного досуга, забота о малом бизнесе и многое другое, что приходит нам в голову, когда мы задумываемся о том, что нужно обычному человеку для того, чтобы он ощущал высокое качество жизни в родном городе. 

 Город необходимо планировать таким образом, чтобы люди ходили на работу и друг к другу в гости пешком или ездили на удобном общественном транспорте. Город должен становиться плотным, причём высокой эффективности использования территории можно достичь даже при небольшой этажности. Существует подход Low Rise — High Density («низкая этажность — высокая плотность»). Нельзя допускать расширения города, тогда и автомобильных пробок в нём не будет.

— Один из ваших проектов можно условно назвать «Петер Цумтор». Вы организовали первый визит в Пермь этого великого архитектора, он много гулял по городу, вникал в проблемы театра оперы и балета, художественной галереи, отдельных территорий. Недавно он снова был в Перми. Значит ли это, что будет реализована какая-то из идей, возникших в ходе первого его приезда?

— Моя роль в Пермском крае не была менеджерской. Мне важно было изменить какие-то взгляды или привнести что-то новое. И если город и край готовы сегодня работать с Петером Цумтором, то я понимаю, что в какой-то мере этой цели я достиг. Потому что Цумтор — возможно, величайший из ныне живущих архитекторов, и при этом он очень сложен для работы.

 Существует очень мало заказчиков, которые могут позволить себе работать с ним. И то, что руководство Пермского края к этому готово, можно считать положительным результатом моей работы.

Я не знаю деталей второго приезда Цумтора в Пермь. И это хорошо. Это значит, что Пермский край действует в этом направлении уже сам.

— Один из самых обсуждаемых ваших проектов — Музей современного искусства PERMM. Покидая сенаторский пост, на прощание вы подарили краю пакет проектных документов реконструкции здания Речного вокзала для нужд этого музея. В результате реконструкции появится единственный в России музей, соответствующий мировым техническим стандартам. Но нужен ли такой навороченный музей в отдалённом провинциальном городе?

— Основная проблема нашего общества — низкая толерантность. Если что-то или кто-то не нравится, немедленно следуют призывы уничтожить, ну или хотя бы морду набить. Музей современного искусства — это инструмент изменения образа мышления, который воспитывает толерантность, потому что примиряет нас с иным. В этом смысле я не вижу никакого другого столь эффективного инструмента развития толерантности. Ведь не уроки же толерантности в школе вводить. Какие же тогда будут практические задания?

— Но пермское сообщество не удаётся сплотить вокруг этого музея. Не удалось создать клуб друзей музея, попечительский совет… Вопреки заявленным при создании этого музея планам, он всё ещё существует на государственные деньги…

— Согласен, не удалось. Богатые жители Гамбурга собираются и решают построить лучший оперный театр в мире. И строят — в складчину. Им приятно вкладываться в филантропический, благотворительный проект. И мне было приятно вкладываться в некоммерческие проекты в Перми (у меня в Пермском крае нет коммерческих интересов), но при этом я ощущал себя в одиночестве. Если бы существовала группа единомышленников, я бы с ещё большим удовольствием помогал краю.

Я никого не виню: я знаю, что многие владельцы бизнесов в Перми не живут. Очень жаль. Должно пройти какое-то время, чтобы российские бизнесмены ощутили вкус к благотворительности. Хотя «благотворительность» — это не то слово. Самообложение (есть и такое понятие) — часто оно более верно.

Но вину за эту неудачу я с себя не снимаю. Нам не удалось по-настоящему отстроить менеджмент музея. У директоров музеев в Европе 70% рабочего времени уходит на фандрайзинг. Некоторые из них жалуются: «Вся жизнь уходит на общение с богатыми людьми и корпорациями — на поиски денег». У нас эта работа ещё не делается на должном уровне, и пожелание на будущее — чтобы это всё-таки было сделано.

К сожалению, в России нет школы музейного менеджмента. Одна из задач Пермского края — найти или вырастить таких менеджеров.

— А может ли такой музей, какой вами был задуман, существовать лишь на деньги государства?

— Нет. Хотя бы 50% финансирования операционной деятельности должны обеспечивать спонсоры, благотворители, члены попечительского совета.

— По вашему мнению, Марат Гельман — адекватный руководитель для того, чтобы достичь этой цели?

— Адекватный — отличное слово в данном контексте. Думаю, он был намного более чем адекватным. Да, с одной стороны, он получал, возможно, справедливую критику за то, что были выставки в основном «его художников». С другой стороны, как можно было пригласить мировых «звёзд» в несертифицированное здание, по сути, наскоро отремонтированное мной для того, чтобы принимать какие-то события и проекты, но не приспособленное для музейной деятельности мировых стандартов?

Если рассматривать те условия, в которых находился директор музея, принимая во внимание низкую поддержку местных элит, небольшое финансирование и, по сути, отсутствие здания, то считаю, что он справился прекрасно. У нас были отличные выставки, которых не могло бы быть в других регионах страны.

Да, может, Марат — не руководитель музея в том понимании, которое существует на Западе. Там эта должность минимально креативная и более менеджерская и фандрайзерская. Директора иностранных музеев — это люди, которые очень часто носят костюм и галстук, оперируют языком презентаций и финансовых отчётов. Но где они у нас, такие директора? Я не знаю, где их найти. Так что в той ситуации, какая была, «с колёс» запустить работающий музей — директора лучше, чем Марат Гельман, мы бы не нашли ни за какие деньги.

При этом Марат — человек намного большего масштаба, чем директор музея такого рода. Ведь Гельман привлёк в край множество интересных и талантливых людей, способствовал таким проектам, как «Сцена-Молот» Эдуарда Боякова, фестиваль Александра Чепарухина, придумал создание центра дизайна. (Несмотря на неоднозначность, а иногда и одиозность фигуры Артемия Лебедева, я считаю, что он креативный и свободный человек, и сотрудничество с ним уже принесло пользу краю и могло бы быть полезным и в будущем.)

— После реконструкции Речного вокзала Пермь получит музей мирового уровня — с точки зрения технических требований. А что касается его содержательной стороны? Ведь музей — это в первую очередь коллекция и научная работа.

— Это очень сложный вопрос. Я с удовольствием выскажу свои пожелания о том, какими должны быть подходы к формированию коллекции, музейной экспозиции, если будет такой запрос от руководства края. Я вижу, что здесь есть куда двигаться и при этом нет однозначных готовых решений. Но здесь уже существует некое пространство работы над ошибками. А наличие профессионально оборудованного по мировым стандартам пространства — это очень важно для того, чтобы сделать достойный музей.

— Достаточно ли одной такой институции, как Музей современного искусства, для прорыва, для превращения Перми в город-«чемпион»?

— Нет. Их должно быть несколько. Музей, галерея, театр, ещё театр… Эспланада, набережная — это тоже вещи, связанные с культурой: ну нельзя строить музей на такой набережной! Ещё нужен аэропорт. И два-три фестиваля мирового уровня. Больше не надо. Бесконечное количество проектов только «размоет» ресурсы. Важно, чтобы все эти объекты были мирового уровня, сделанные выдающимися архитекторами. Функция всех этих объектов, по большому счёту, — создание связи Перми с мировой цивилизацией.

— Ещё один проект с вашим участием — реконструкция Пермского театра оперы и балета…

— Здесь целых две темы. Во-первых, архитектурный проект. Он прекрасен. Привезти в Пермь Дэвида Чипперфильда было для меня очень непросто, но я не делал, как некоторые утверждают, архитектурный конкурс «под него». Конкурс был честный, хотя я знал, что Чипперфильд, если захочет, сделает суперпроект. И он реально над ним мучился. Он очень глубоко проникся этим театром, этим парком, и в его проекте — трепетное отношение и к памятнику архитектуры, и к зелёным насаждениям, и к городу в целом.

Сейчас наша задача — не затягивать воплощение этого проекта, сделать это за 3,5-4 года. В принципе, это возможно.

Вторая тема — это театральный менеджмент. То, что краю удалось договориться с Теодором Курентзисом, — огромный успех. Благодаря ему здесь будет много нового. Новое будет отсюда экспортироваться. А старое останется на территории края. Я вижу в этом впечатляющее достижение Бориса Мильграма и Олега Чиркунова. Это потрясающий знак всей культурной России: в Пермь едут самые авангардные и талантливые художники. Такое трудно переоценить. 

— Не можем не спросить про Пермскую государственную художественную галерею. Считаете ли вы, что нужно выделить из её коллекции деревянную скульптуру в особый музей?

— Нет. Я категорически против этого. Знаю, что Борису Мильграму этого хочется. Кто-то из нас окажется прав, другой — нет. Это — пространство для дискуссий. Мои аргументы здесь простые: во всем мире музеи укрупняются, а не дробятся. В случае территориального отделения «пермских богов» Пермская художественная галерея будет обречена на затухание, туда нельзя будет привлечь туристов и посетителей.

Мне бы очень хотелось, чтобы было быстро найдено решение по строительству нового здания для галереи. Это должно быть место, близкое к пешеходным потокам, а никак не территория бывшего Дворца культуры «Телта». Я вижу только Компрос, где люди будут гулять и просто заходить в галерею.

— О вас лично с большим уважением отзывается писатель Алексей Иванов, противник многих затеянных при вашем непосредственном участии проектов. Как вы думаете, возможна ли ваша совместная с ним деятельность?

— Я очень хорошо к Алексею Иванову отношусь, считаю его крайне талантливым человеком и глубоким мыслителем. Конечно, я бы хотел, чтобы губернатор преодолел себя, как он это уже неоднократно делал, и придумал бы такую конструкцию, когда талант этого выдающегося человека работал бы на край в большей мере.

— У вас ещё остались какие-то цели в Пермском крае?

— У меня своего личного проекта в Пермском крае нет и не было. Я действовал, в общем, на те цели и задачи, которые формулировались существующей краевой властью. Иногда, конечно, мне удавалось внедрять какие-то идеи, и они приживались здесь. И я этому рад.

— Как бы вы определили свой нынешний статус по отношению к Перми?

— Я бы хотел остаться другом Пермского края, если это получится. Но такой статус не присвоишь. Другие люди должны меня так назвать.